Сегодня отмечает 90-летие великий поэт Александр Кушнер. Юбиляр стал героем нашего видеопроекта «Продолжаем разговор» и рассказал о своем детстве, об эвакуации из блокадного Ленинграда, о дружбе с Анной Ахматовой, Иосифом Бродским и Андреем Битовым. И признался в любви к родному городу.

– Александр Семенович, вы родились в Ленинграде в 1936 году. Довольно сложный год, за несколько лет до начала войны. Каким вам запомнилось то время?

– Вы знаете, ребенок, конечно, не понимает политики и обстановки, а родители ему об этом не говорят. Мне повезло. Главное мое везенье – что я родился в Петербурге. Понимаете, это просто великое счастье.

О здание Главного штаба!
Ты желтой бумаги рулон,
Размотанный слева направо
И вогнутый, как небосклон.

О море чертежного глянца!
О неба холодная высь!
О, вырвись из рук итальянца
И в трубочку снова свернись.

Под плащ его серый, под мышку.
Чтоб рвался и терся о шов,
Чтоб шел итальянец вприпрыжку
В тени петербургских садов.

Под ветром, на холоде диком,
Едва поглядев ему вслед,
Смекну: между веком и мигом
Особенной разницы нет.

И больше, чем стройные зданья,
В чертах полюблю городских
Веселое это сознанье
Таинственной зыбкости их.

Мои родители из-под Витебска приехали в Ленинград в начале 30-х годов. Отец служил инженером-сапером в армии, мать – машинисткой в канцеляриях. Жили мы в коммунальной квартире на Большом проспекте Петроградской стороны, дом 57, квартира 7. Помню всё замечательно. Квартира была огромная, много жильцов. Очень разные люди. Никто не предполагал, что будет блокада.

– Вы помните атмосферу советского Ленинграда конца 30-х годов?

– Как я помню? Помню по-детски, конечно. Мне взрослые ничего не говорили. Это было опасно. Казалось, что всё хорошо. Я благодарен своим родителям, отцу в частности, за то, что они мне читали стихи. Причем не только Чуковского, Маршака. Отец мне читал даже Гомера. Вы можете себе представить? И как-то это меня всё воспитало. Было и много детских стихов. В том числе хороших. Безусловно, грех жаловаться.

Главным моим воспитателем был Петербург, тогда Ленинград. Город. Равного ему нет. Он не похож на другие города, понимаете? Вот в Париже Сена, разумеется, хорошая река, что и говорить. Но разве можно сравнивать с Невой? Венеция – очень красивая, я ее обожаю. Я был там десять раз, уже в новое время, с женой Еленой Всеволодовной Невзглядовой. Но Петербург ни на что не променял бы. Потому что он широк. Нет вот этих торчащих высоток, как сейчас принято. Ровная прелестная линия. И заметьте: дома-то какие – двух-трех-четырехэтажные. Я помню, что академик Лихачев Дмитрий Сергеевич, замечательный человек, отстоял город, во многом благодаря ему удалось сохранить небесную линию.

– Кто из поэтов на вас повлиял?

– Пушкин, прежде всего. «Медный всадник».

Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно...

Как он это понимал? И конечно, «Медный всадник» – великая поэма. Она ничуть не устарела.

Но повлиял не только Пушкин. Если посмотреть внимательно, то и Александр Блок. А как же? «Петроградское небо мутилось дождем, на войну уходил эшелон...» Первая империалистическая война. Пушкин – светлый поэт, а про Блока этого не скажешь.

На улице – дождик и слякоть,
Не знаешь, о чем горевать.
И скучно, и хочется плакать,
И некуда силы девать.

Это типичное петербургское ощущение, да? Дождик и слякоть. Но, конечно, он любил свой город, о чем тут говорить. Но не только они двое. Например, Осип Мандельштам – дивный поэт.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.
Ты вернулся сюда – так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей...

Рыбий жир я терпеть не могу!

– У вас есть история в семье про рыбий жир?

– Да, мы жили в большой коммунальной квартире, и в соседней комнате жила моя тетя Дина, которая здесь провела всю блокаду. Она работала врачом в детском доме. И однажды шваброй случайно вытащила из-под шкафа бутылку рыбьего жира. Это я, мальчишка, ее закатил туда, потому что его терпеть не мог. И это отчасти ей помогло. А сколько пострадало в то время замечательных петербуржцев!

Мой отец здесь перенес блокаду, он был сапером в батальоне. Строил Дорогу жизни через Ладожское озеро и получил в 1942 году орден Красной Звезды.

Отец, предчувствуя и понимая – он был очень умен, – что предстоит, отправил меня с мамой в город Сызрань на Волге. И там мы жили у его родной сестры. Это было спасение. А приехал он за нами в 1944 году и забрал нас опять в Ленинград, когда убедился, что обстановка более-менее сносная.

– Сегодня вспоминаете Сызрань?

– Это счастье, что мы с мамой попали туда. С трудом попали. Причем, знаете, был ужасный случай. Мама вместе с какой-то женщиной при остановке поезда вышла за водой с чайниками, а поезд тронулся. Я этот ужас до сих пор помню! Меня женщины держали, чтобы я не выскочил из вагона, а машинист, спасибо ему, увидев, что две женщины отстали, остановил поезд, и они вошли в вагон.

– А так вы могли бы потеряться.

– Господи, да конечно! Откуда я знал, кто я и что я? Мне было четыре года. Чудо! И я благодарен этому чуду на всю жизнь.

– Как вам вспоминается учеба?

– Это нелегкое время. Школа была исключительно мужская. К нам приходили девочки из другой школы только на вечеринку какую-нибудь. Нравы были жесткие. Ну конечно, а как же? Учиться было нелегко, но я был отличником.

– Вы закончили школу с золотой медалью?

– Да. Мне посоветовали умные люди пойти в педагогический институт имени Покровского. Я пошел и, слава Богу, учился там. Именно в это время там были лучшие преподаватели.

Со мной очень подружилась Лидия Гинзбург. Она – один из самых умных людей, которых я встречал в своей жизни. Ей нравились мои стихи, даже детские. Я часто бывал у нее дома. Она была невероятно начитанным, образованным человеком. Дружила с Тыняновым, со Шкловским.

– Лидия Яковлевна рассказывала вам о блокаде?

– Она не смела выбросить из хлебницы кусочек хлеба, когда это уже вообще не было проблемой. Узнать ленинградца, пережившего блокаду, можно было по его поведению, понимаете? Какой-то отпечаток, безусловно, был на них.

– Лидия Яковлевна вас познакомила с Анной Андреевной Ахматовой?

– Да, она привела к Ахматовой меня и поэтессу Нину Королеву, с которой мы вместе входили в литобъединение поэта Глеба Семенова.

– Как вы вспоминаете Ахматову?

– С огромным уважением и благодарностью. Честно скажу, я люблю ее стихи, хоть и не все. Но как она прекрасно писала о любви и о городе!

– В Комарово удалось к ней съездить?

– Да, конечно, ездил, а как же? Вообще присутствие Анны Андреевны в то время было чрезвычайно важным. Понимаете, повышался уровень сознания пишущих людей благодаря ее присутствию.

– Вы помните, что она говорила про ваши стихи?

– Она не слишком их одобряла. Это были очень ранние стихи. Книжка моя первая вышла после ее смерти.

– Но она вышла огромным тиражом – порядка 10 тысяч экземпляров.

– Да. Диву даешься, как тогда любили стихи, издавали их такими тиражами! Первая книжка – «Первые впечатления», потом «Прямая речь», «Голос» и так далее.

– Иосиф Бродский уже в августе 90-го года напишет, что вы – один из лучших лирических поэтов XX века. Это важное для вас определение?

– Да, я ему очень благодарен. Конечно, важное. Конечно, это приятно. О чем тут говорить? Это редчайший случай, когда поэт хорошо говорит о другом поэте. Он был мне близким человеком, отчасти другом. Он так рано вынужден был покинуть Россию. Это был трагический шаг, я считаю. Помню, как я ему сказал: «Ну, Иосиф, ты выиграл. Ты уехал и получил Нобелевскую премию». А он мне ответил: «Не думаю».

– Первую вашу книгу не все критики благожелательно приняли. Были критические статьи. Как вы тогда к этому отнеслись?

– Ужас, как я это пережил! Причем я ведь работал в школе рабочей молодежи. Десять лет там учились ребята с завода киноаппаратуры, и никто из них слова не сказал об этом. Молчание, слава Богу, было. Не приходилось оправдываться. Это было тяжелое испытание. Критики писали, что мои стихи сгниют на помойке. Такое хамство. И оно было принято. Начинающий поэт, первая книжка. Несмотря на это, потом вышли другие книги.

– Уже став учителем, вы поняли, насколько это тяжелый труд?

– Труд нелегкий, прямо скажу. Но мне почему-то нравилось. Знаете, это мое глубокое убеждение: молодые поэты и прозаики должны иметь профессию.

– А творить когда?

– Время находилось, потому что в школе рабочей молодежи уроки были не каждый день. Утром и вечером изматывался, но зато следующий день свободен.

– Вы дружили с Андреем Битовым.

– Да. Это был один из самых близких моих друзей, пока он жил здесь. Потом он уехал в Москву, о чем я очень жалел. Он был умным, талантливым человеком, и мы с ним говорили обо всем на свете. Решали мировые проблемы.

– При этом в некоторых интервью вы говорите, что поэт одинок по природе своей. Это так?

– Видимо, все-таки так. Потому что у него нет времени на болтовню. Он жалеет время на пустые разговоры. Если есть возможность и время что-то написать, он лучше напишет.

– Рядом с вашим днем рождения есть еще одна важная для нашего города дата: 35 лет назад Ленинград был переименован в Санкт-Петербург. Для вас наш город – это Петербург или Ленинград?

– Только Петербург, конечно. Зачем вообще надо было менять название?

– У вас есть любимое место в городе?

– Да. «Бренна был итальянец, и всё же романтик он», – сказано у меня в стихах про Михайловский замок. И действительно, заходишь внутрь дворца – и оказываешься в странном пространстве. В каком-то замкнутом, тесном, небывалом. И кончаются мои стихи так:

Кто-то спрашивал:
Ваше любимое место в городе?
Не хотел никому говорить,
А сейчас – сказал.

– Что бы вы пожелали молодым поэтам?

– Писать стихи и помнить, что это – великое искусство.